Это притча о двух китах авангарда, чьи эго были больше, чем их гонорары.
В одном из сюрреалистических закоулков Парижа, где время текло, как расплавленный сыр, столкнулись двое. Сальвадор Дали — в разодранной бархатной куртке, с усами, заряженными космической энергией, и Тамара де Лемпицка — в платье, скроенном из зеркальной стали, с прической, способной порезать палец.
— О, Дива Ар-Деко, — пропел Дали, приложив трость ко лбу. — Я вижу вас насквозь. Вы — прямая линия, захотевшая быть женщиной. Но линия, которая не дрожит, скучна, как меню в столовой для чиновников.
Лемпицка выпустила колечко дыма из длинного мундштука.
— А вы, месье Плавленый сыр, похожи на часы, которым наскучило показывать время. Вы нарочно стекли с циферблата, чтобы никто не понял, который час. Но знаете что? Ваши галлюцинации — это просто импотенция реальности, которую вы разрисовали соплями и костылями.
Дали схватился за сердце, но тут же улыбнулся крокодильей улыбкой:
— Вы рисуете свои обнаженные тела так, будто полируете броневики. Ваши женщины никогда не потеют, не плачут и не занимаются любовью. Они просто демонстрируют, как дорого стоит кожа, если ее натянуть на авантюру.
— А Ваши? — Лемпицка скрестила ноги, и от этого звука по Монмартру прошла трещина. — Ваши герои похожи на испуганных слизней. У них нет мышц, нет архитектуры, нет будущего. Да Вы, Сальвадор, просто придумали себе паранойю, чтобы не отвечать за то, что боитесь женщины.
Тут Дали медленно расстегнул сюртук в области сердца — оттуда выглянула маленькая модель «Венеры Милосской» из мыла.
— Ах, Тамара, дорогая. Женщина — это пустота, которую мужчина заполняет своим ужасом. Вы же решили стать мужчиной с ягодицами. Поэтому Ваши портреты блестят, как капот «Роллс-Ройса», под которым ничего не бьётся.
Лемпицка встала — вся в граните и лакированном лаке.
— Мой милый параноик. Я поняла Вас. Вы боитесь не женщин, вы боитесь прямых углов. Поэтому Вы пишете только то, что может стечь на пол. Моя же работа — возвращать вещам их стоимость. Я рисую аппетитных, сильных мерзавцев и дам, которым ничего не стоит Вас раздавить. Не потому что я жестока, а потому что вы, мужчины, перестали быть твёрдыми.
Они замолчали. В это время официант принёс им абсент. Дали выпил его через ус, Лемпицка — как сок, даже не поморщившись.
— Тамара, — сказал вдруг Дали серьёзно. — А давайте сбежим вместе и напишем картину маслом по стали.
— Спасибо, дорогой, — ответила она, поправляя браслет, похожий на кастет. — Но мы с Вами слишком разные. Вы создаёте миф о том, как мир теряет форму. Я создаю миф о том, как форма уничтожает мир. Если мы сойдёмся — вселенная лопнет от иронии.
Дали вздохнул и нарисовал в воздухе маленького носорога.
— Тогда продолжим спорить. Я буду красить время, а Вы — тиранов.
Они разошлись. И больше никогда не встречались. Потому что искусство тем и держится: гениальные люди не договариваются — они всего лишь элегантно расходятся, оставляя после себя шлейф из остроты, пощёчины и немножко золотой краски на асфальте. И кто эту краску видит, понимает, что настоящий авангард — это когда два эго так идеально противоречат друг другу, что даже их вражда становится произведением искусства.
— О, Дива Ар-Деко, — пропел Дали, приложив трость ко лбу. — Я вижу вас насквозь. Вы — прямая линия, захотевшая быть женщиной. Но линия, которая не дрожит, скучна, как меню в столовой для чиновников.
Лемпицка выпустила колечко дыма из длинного мундштука.
— А вы, месье Плавленый сыр, похожи на часы, которым наскучило показывать время. Вы нарочно стекли с циферблата, чтобы никто не понял, который час. Но знаете что? Ваши галлюцинации — это просто импотенция реальности, которую вы разрисовали соплями и костылями.
Дали схватился за сердце, но тут же улыбнулся крокодильей улыбкой:
— Вы рисуете свои обнаженные тела так, будто полируете броневики. Ваши женщины никогда не потеют, не плачут и не занимаются любовью. Они просто демонстрируют, как дорого стоит кожа, если ее натянуть на авантюру.
— А Ваши? — Лемпицка скрестила ноги, и от этого звука по Монмартру прошла трещина. — Ваши герои похожи на испуганных слизней. У них нет мышц, нет архитектуры, нет будущего. Да Вы, Сальвадор, просто придумали себе паранойю, чтобы не отвечать за то, что боитесь женщины.
Тут Дали медленно расстегнул сюртук в области сердца — оттуда выглянула маленькая модель «Венеры Милосской» из мыла.
— Ах, Тамара, дорогая. Женщина — это пустота, которую мужчина заполняет своим ужасом. Вы же решили стать мужчиной с ягодицами. Поэтому Ваши портреты блестят, как капот «Роллс-Ройса», под которым ничего не бьётся.
Лемпицка встала — вся в граните и лакированном лаке.
— Мой милый параноик. Я поняла Вас. Вы боитесь не женщин, вы боитесь прямых углов. Поэтому Вы пишете только то, что может стечь на пол. Моя же работа — возвращать вещам их стоимость. Я рисую аппетитных, сильных мерзавцев и дам, которым ничего не стоит Вас раздавить. Не потому что я жестока, а потому что вы, мужчины, перестали быть твёрдыми.
Они замолчали. В это время официант принёс им абсент. Дали выпил его через ус, Лемпицка — как сок, даже не поморщившись.
— Тамара, — сказал вдруг Дали серьёзно. — А давайте сбежим вместе и напишем картину маслом по стали.
— Спасибо, дорогой, — ответила она, поправляя браслет, похожий на кастет. — Но мы с Вами слишком разные. Вы создаёте миф о том, как мир теряет форму. Я создаю миф о том, как форма уничтожает мир. Если мы сойдёмся — вселенная лопнет от иронии.
Дали вздохнул и нарисовал в воздухе маленького носорога.
— Тогда продолжим спорить. Я буду красить время, а Вы — тиранов.
Они разошлись. И больше никогда не встречались. Потому что искусство тем и держится: гениальные люди не договариваются — они всего лишь элегантно расходятся, оставляя после себя шлейф из остроты, пощёчины и немножко золотой краски на асфальте. И кто эту краску видит, понимает, что настоящий авангард — это когда два эго так идеально противоречат друг другу, что даже их вражда становится произведением искусства.