Это история о том, как однажды в зале ожидания маленького вокзала на побережье Коста-Брава столкнулись двое: сэр Сальвадор Дали, прибывший лично поправить галстук Вселенной, и скромная учительница ИЗО Марья Ивановна, которая ехала в областной центр за партией розового мела.
— Вы художник? — спросила она, заметив усы, которые явно видели лучшие времена и лучшие галактики.
— Я — искусство, — поправил Дали, не открывая глаз. — А Вы — человечек, который делает вид, что понимает, почему яблоко должно течь, а время — стоять на коленях.
— Я учу детей рисовать натюрморты, — скромно ответила Марья Ивановна. — Три яблока, кувшин, серая драпировка. Сначала — карандашом, потом — акварелью.
— Я — искусство, — поправил Дали, не открывая глаз. — А Вы — человечек, который делает вид, что понимает, почему яблоко должно течь, а время — стоять на коленях.
— Я учу детей рисовать натюрморты, — скромно ответила Марья Ивановна. — Три яблока, кувшин, серая драпировка. Сначала — карандашом, потом — акварелью.
— Боже, — Дали приложил ус к виску, как термометр. — Вы убиваете динозавра по частям. Дети приходят к Вам с вулканом в голове, а уходят с таблицей «Как нарисовать домик у дороги». Вы — не учитель. Вы — серийный ликвидатор чудес.
Она не обиделась. Вместо этого открыла свой потёртый портфель и достала детский рисунок.
— Это нарисовал Коля, 7 лет, — сказала она. — Он сказал: «Вот моя мама, когда злится. Я пририсовал ей два хвоста и чешую, потому что она становится как дракон». Я сказала: «Молодец, Коля, хорошая фактура. Давай теперь ещё проработаем тень под левой ноздрёй».
Дали замолчал на целую минуту и одну восьмую. Это был его личный рекорд.
— Вы… Вы не боретесь с хаосом? — переспросил он.
— Это нарисовал Коля, 7 лет, — сказала она. — Он сказал: «Вот моя мама, когда злится. Я пририсовал ей два хвоста и чешую, потому что она становится как дракон». Я сказала: «Молодец, Коля, хорошая фактура. Давай теперь ещё проработаем тень под левой ноздрёй».
Дали замолчал на целую минуту и одну восьмую. Это был его личный рекорд.
— Вы… Вы не боретесь с хаосом? — переспросил он.
— Я даю ему паспорт и прописку, — пожала плечами Марья Ивановна. — Иначе на родительском собрании приходит мама и плачет: «Почему мой ребёнок нарисовал маму драконом?» А я говорю: «Потому что вы, Елизавета Петровна, вчера кричали на него из-за двойки. И чешуя тут — художественное обобщение».
Дали снял свой ус, протёр его и приклеил задом наперёд. Это был жест глубокой растерянности.
— Значит, Вы не заставляете их рисовать правильно?
— Я заставляю их врать правдиво, — ответила учительница. — Смотрите. Вот Вася. У него отец ушёл из семьи. Вася рисует дом наоборот — крышей вниз. Говорит: «Так безопаснее, там не войдёт чужой». Я не исправляю. Я говорю: «Вася, отлично, теперь добавь туда дверь-лестницу, чтобы ты мог выходить, когда захочешь».
Дали полез в карман своего расшитого жилета, достал оттуда свёрнутый в трубочку холст — «Постоянство памяти», в оригинале — и протянул её учительнице.
— А это Вы бы как исправили?
Марья Ивановна нацепила очки.
— Ну, во-первых, часы у вас текучие, хорошая пластика. Но ни одного живого существа, кроме муравьёв. Одиночество. Я бы добавила сюда кота. Не настоящего — нарисованного. Который смотрит на часы и думает: «А меня-то зачем размягчили? Я вообще по графикам».
Дали рассмеялся. Он не смеялся с 1934 года.
— И Вы не боитесь, что ваши дети вырастут и начнут рисовать распятия в космосе или жирафов в огне?
— Я боюсь, что они вырастут и перестанут рисовать вообще, — тихо сказала Марья Ивановна. — Поэтому я учу их одному: если внутри пожар — не заливай его правилами. Просто дай ему красный цвет.
Поезд подали к третьему пути. Они встали.
— Значит, Вы не заставляете их рисовать правильно?
— Я заставляю их врать правдиво, — ответила учительница. — Смотрите. Вот Вася. У него отец ушёл из семьи. Вася рисует дом наоборот — крышей вниз. Говорит: «Так безопаснее, там не войдёт чужой». Я не исправляю. Я говорю: «Вася, отлично, теперь добавь туда дверь-лестницу, чтобы ты мог выходить, когда захочешь».
Дали полез в карман своего расшитого жилета, достал оттуда свёрнутый в трубочку холст — «Постоянство памяти», в оригинале — и протянул её учительнице.
— А это Вы бы как исправили?
Марья Ивановна нацепила очки.
— Ну, во-первых, часы у вас текучие, хорошая пластика. Но ни одного живого существа, кроме муравьёв. Одиночество. Я бы добавила сюда кота. Не настоящего — нарисованного. Который смотрит на часы и думает: «А меня-то зачем размягчили? Я вообще по графикам».
Дали рассмеялся. Он не смеялся с 1934 года.
— И Вы не боитесь, что ваши дети вырастут и начнут рисовать распятия в космосе или жирафов в огне?
— Я боюсь, что они вырастут и перестанут рисовать вообще, — тихо сказала Марья Ивановна. — Поэтому я учу их одному: если внутри пожар — не заливай его правилами. Просто дай ему красный цвет.
Поезд подали к третьему пути. Они встали.
— Знаете, — сказал Дали на прощание, приклеивая ус обратно в правильном направлении, — я думал, что искусство — это побег из реальности. А Вы учите, что реальность — это дверь, которую можно разрисовать мелом.
— А Вы разве нет? — улыбнулась Марья Ивановна.
— Нет, — честно признался Дали. — Я предпочитаю взрывать дверь. Но, кажется, мелом — гуманнее.
Они разошлись. Учительница ИЗО уехала с розовым мелом и улыбкой. Сальвадор Дали остался на перроне, долго смотрел вслед поезду, а потом нарисовал на пыльном окне вокзала маленького дракона с двумя хвостами.
И подписал: «Коля, 7 лет. Тень под ноздрёй — гениально».
— Нет, — честно признался Дали. — Я предпочитаю взрывать дверь. Но, кажется, мелом — гуманнее.
Они разошлись. Учительница ИЗО уехала с розовым мелом и улыбкой. Сальвадор Дали остался на перроне, долго смотрел вслед поезду, а потом нарисовал на пыльном окне вокзала маленького дракона с двумя хвостами.
И подписал: «Коля, 7 лет. Тень под ноздрёй — гениально».