В промозглый вторник, какой бывает только в российской провинции, когда небо напоминает старую ватную куртку, а время застыло между «уже всё равно» и «и так сойдёт», в трамвай зашёл Сальвадор Дали.
В промозглый вторник, какой бывает только в российской провинции, когда небо напоминает старую ватную куртку, а время застыло между «уже всё равно» и «и так сойдёт», в трамвай зашёл Сальвадор Дали.
Он был безупречен: плащ, тающая ракушка вместо галстука, усы, которые, казалось, указывали не вверх, а в сторону вечности. За ним вилась жёлтая собака неизвестной породы — или это был кусок старого ковра? Дали нёс под мышкой спелые часы. Они текли.
— Оплачиваем проезд, — сказала кондукторша, когда её резаный голос прошил салон, как лезвие для бумаги. Её звали тётя Зина. Она носила в кармане неаппетитный пирожок с ливером и правду-матку.
Дали приосанился, закатил глаза, создавая на веках тень собственной гениальности, и томно изрёк:
— Сударыня, я всегда оплачиваю. Но разве деньги имеют значение, если сам я — лишь галлюцинация этого трамвая? Разве вы видите меня? Или ваше зрение — это акт отчаяния бытия?
Тётя Зина вынула из жилетного кармана чёрный компостер, напоминающий маленькую гильотину.
— Ты, галлюцинация, или компостируй, или выходи на следующей. У меня план по безбилетникам. Ты — четвёртый сегодня, кто рассуждает про иллюзорность социума.
— Но я — сюрреалист! — воскликнул Дали, и его усы взметнулись, как пара усиков напуганной улитки. — Я разрушаю границы реальности!
— А я — кондуктор, — ответила Зина, не меняя интонации. — И граница реальности — вот эта жёлтая линия. За ней — бесплатно не катаются. Давай свой билет, Пикассо недоделанный.
Пассажиры — женщины с авоськами, мужчина, пахнущий соляркой, и ребёнок с линялым леденцом — замерли. Кто-то зевнул в вечность. Дали попытался выдать свой плащ за действительный проездной, но тётя Зина понюхала плащ и сказала, что он на два размера больше субъективной реальности.
»
— Послушайте, — зашипел художник, нервно закручивая ус в спираль Ферма, — я дружил с Фрейдом! Я знаю тайны подсознания! Я утверждаю, что ваш трамвай — это на самом деле спящая собака, а вы — всего лишь комплекс моей матери!
— А ты — комплекс моего седьмого рейса, — отрезала Зина. — Мать у меня, знаешь, была покойница ещё при жизни, и в собаках я разбираюсь. Это не трамвай. Это маршрут № 2 до Хлебозавода. А твоё подсознание ездит зайцем, голубчик. Оплати — и тогда философствуй.
Дали растерянно пошарил по карманам. Вместо мелочи оттуда выпал носорог, сделанный из сахарной глазури, и муляж винтажной ключницы.
— У меня только экзистенциальный кредит, — прошептал он.
Тётя Зина вздохнула, как вздыхают вселенные, которым надоело расширяться. Она вынула из-за пазухи обычный билетик — серый, бумажный, с типографским номером 371-А — и протянула его Дали.
— Держи. Я тебя вижу насквозь. Ты пришёл думать, что ты один такой сложный. А сложность, она в простом. Запомни: если твоя философия не лезет в мой компостер, то грош ей цена. Компостер, он и в Африке компостер.
Дали взял билет. И — о чудо! — его усы поникли, часы перестали течь, собака-ковёр обернулась авоськой с луком. Художник сел на грязное сиденье и до самого «Хлебозавода» ехал молча, вертя в пальцах жалкий клочок бумаги.
»
А тётя Зина стояла в проходе, царица компостинга и расписания, и думала: «Вот ведь — тоже мне, сюрр. А проезд не оплатил. И главное — грация какая. Жалко даже. Но правило есть правило».
На конечной Дали вышел, обернулся и крикнул в закрывающуюся дверь:
— Вы были правы! Реальность — это самый жестокий из моих снов!
— Сдачи не надо! — донеслось из глубины трамвая. И мир продолжил вращаться по расписанию.